Неточные совпадения
Но здесь с победою поздравим
Татьяну милую мою
И
в сторону свой путь направим,
Чтоб не забыть, о ком пою…
Да кстати, здесь о том два слова:
Пою приятеля младого
И множество его причуд.
Благослови мой долгий труд,
О ты, эпическая муза!
И, верный посох мне вручив,
Не дай блуждать мне вкось и вкрив.
Довольно. С
плеч долой обуза!
Я классицизму отдал честь:
Хоть поздно, а вступленье есть.
После небольшого послеобеденного сна он приказал подать умыться и чрезвычайно долго тер мылом обе щеки, подперши их извнутри языком; потом, взявши с
плеча трактирного слуги полотенце, вытер им со всех
сторон полное свое лицо, начав из-за ушей и фыркнув прежде раза два
в самое лицо трактирного слуги.
Петр Петрович искоса посмотрел на Раскольникова. Взгляды их встретились. Горящий взгляд Раскольникова готов был испепелить его. Между тем Катерина Ивановна, казалось, ничего больше и не слыхала: она обнимала и целовала Соню, как безумная. Дети тоже обхватили со всех
сторон Соню своими ручонками, а Полечка, — не совсем понимавшая, впрочем,
в чем дело, — казалось, вся так и утопла
в слезах, надрываясь от рыданий и спрятав свое распухшее от плача хорошенькое личико на
плече Сони.
— Потому что, как я уж и объявил давеча, считаю себя обязанным вам объяснением. Не хочу, чтобы вы меня за изверга почитали, тем паче что искренно к вам расположен, верьте не верьте. Вследствие чего, в-третьих, и пришел к вам с открытым и прямым предложением — учинить явку с повинною. Это вам будет бесчисленно выгоднее, да и мне тоже выгоднее, — потому с
плеч долой. Ну что, откровенно или нет с моей
стороны?
Она остановилась, положила ему руку на
плечо, долго глядела на него и вдруг, отбросив зонтик
в сторону, быстро и жарко обвила его шею руками, поцеловала, потом вся вспыхнула, прижала лицо к его груди и прибавила тихо...
На правой
стороне теплой церкви,
в толпе фраков и белых галстуков, мундиров и штофов, бархата, атласа, волос, цветов, обнаженных
плеч и рук и высоких перчаток, шел сдержанный и оживленный говор, странно отдававшийся
в высоком куполе.
Он почувствовал, что этот гулкий вихрь вовлекает его, что тело его делает непроизвольные движения, дрожат ноги, шевелятся
плечи, он качается из
стороны в сторону, и под ним поскрипывает пружина кресла.
Однажды ему удалось подсмотреть, как Борис, стоя
в углу, за сараем, безмолвно плакал, закрыв лицо руками, плакал так, что его шатало из
стороны в сторону, а
плечи его дрожали, точно у слезоточивой Вари Сомовой, которая жила безмолвно и как тень своей бойкой сестры. Клим хотел подойти к Варавке, но не решился, да и приятно было видеть, что Борис плачет, полезно узнать, что роль обиженного не так уж завидна, как это казалось.
Кутузов толкнул Клима
плечом в дверь, открытую горничной, и, взглянув
в ту
сторону, откуда пришел, похлопал горничную по
плечу...
Это так смутило его, что он забыл ласковые слова, которые хотел сказать ей, он даже сделал движение
в сторону от нее, но мать сама положила руку на
плечи его и привлекла к себе, говоря что-то об отце, Варавке, о мотивах разрыва с отцом.
Чтоб избежать встречи с Поярковым, который снова согнулся и смотрел
в пол, Самгин тоже осторожно вышел
в переднюю, на крыльцо. Дьякон стоял на той
стороне улицы, прижавшись
плечом к столбу фонаря, читая какую-то бумажку, подняв ее к огню; ладонью другой руки он прикрывал глаза. На голове его была необыкновенная фуражка, Самгин вспомнил, что
в таких художники изображали чиновников Гоголя.
Но когда перед ним развернулась площадь, он увидел, что немногочисленные прохожие разбегаются во все
стороны, прячутся во двор трактира извозчиков, только какой-то высокий старик с палкой
в руке, держась за
плечо мальчика, медленно и важно шагает посреди площади, направляясь на Арбат.
— Конечно. Такая бойкая цыганочка. Что… как она живет? Хочет быть актрисой? Это настоящее женское дело, — закончил он, усмехаясь
в лицо Клима, и посмотрел
в сторону Спивак; она, согнувшись над клавиатурой через
плечо мужа, спрашивала Марину...
— Я — приезжий, адвокат, — сказал он первое, что пришло
в голову, видя, что его окружают нетрезвые люди, и не столько с испугом, как с отвращением, ожидая, что они его изобьют. Но молодой парень
в синей, вышитой рубахе,
в лаковых сапогах, оттолкнул пьяного
в сторону и положил ладонь на
плечо Клима. Самгин почувствовал себя тоже как будто охмелевшим от этого прикосновения.
Самгин боком, тихонько отодвигался
в сторону от людей, он встряхивал головою, не отрывая глаз от всего, что мелькало
в ожившем поле; видел, как Иноков несет человека, перекинув его через
плечо свое, человек изогнулся, точно тряпичная кукла, мягкие руки его шарят по груди Инокова, как бы расстегивая пуговицы парусиновой блузы.
Макаров равнодушно пожал
плечами и, наливая себе кофе, обратился
в сторону Алины...
В ответ на этот плачевный крик Самгин пожал
плечами, глядя вслед потемневшей, как все люди
в этот час, фигуре бывшего агента полиции. Неприятная сценка с Митрофановым, скользнув по настроению, не поколебала его. Холодный сумрак быстро разгонял людей, они шли во все
стороны, наполняя воздух шумом своих голосов, и по веселым голосам ясно было: люди довольны тем, что исполнили свой долг.
Два инвалида стали башкирца раздевать. Лицо несчастного изобразило беспокойство. Он оглядывался на все
стороны, как зверок, пойманный детьми. Когда ж один из инвалидов взял его руки и, положив их себе около шеи, поднял старика на свои
плечи, а Юлай взял плеть и замахнулся, тогда башкирец застонал слабым, умоляющим голосом и, кивая головою, открыл рот,
в котором вместо языка шевелился короткий обрубок.
Джукджур отстоит
в восьми верстах от станции, где мы ночевали. Вскоре по
сторонам пошли горы, одна другой круче, серее и недоступнее. Это как будто искусственно насыпанные пирамидальные кучи камней. По виду ни на одну нельзя влезть. Одни сероватые, другие зеленоватые, все вообще неприветливые, гордо поднимающие
плечи в небо, не удостоивающие взглянуть вниз, а только сбрасывающие с себя каменья.
А она, отворотясь от этого сухого взгляда, обойдет сзади стула и вдруг нагнется к нему и близко взглянет ему
в лицо, положит на
плечо руки или нежно щипнет его за ухо — и вдруг остановится на месте, оцепенеет, смотрит
в сторону глубоко-задумчиво, или
в землю, точно перемогает себя, или — может быть — вспоминает лучшие дни, Райского-юношу, потом вздохнет, очнется — и опять к нему…
На другой
стороне сидит здоровенный, краснорожий богатырь
в одной рубахе с засученным до
плеча рукавом, перед ним цирюльник с окровавленным ланцетом — значит, уж операция кончена; из руки богатыря высокой струей бьет, как из фонтана, кровь, а под рукой стоит крошечный мальчишка, с полотенцем через
плечо, и держит таз, большой таз, наполовину полный крови.
Ночь выпала ветреная и холодная. За недостатком дров огня большого развести было нельзя, и потому все зябли и почти не спали. Как я ни старался завернуться
в бурку, но холодный ветер находил где-нибудь лазейку и знобил то
плечо, то бок, то спину. Дрова были плохие, они трещали и бросали во все
стороны искры. У Дерсу прогорело одеяло. Сквозь дремоту я слышал, как он ругал полено, называя его по-своему — «худой люди».
Бранится кучер с кареты, злобно глядит и стряхивает с рукава снег прохожий, перебегавший дорогу и налетевший
плечом на морду лошаденки. Иона ерзает на козлах, как на иголках, тыкает
в стороны локтями и водит глазами, как угорелый, словно не понимает, где он и зачем он здесь.
Чтение Прудона, как чтение Гегеля, дает особый прием, оттачивает оружие, дает не результаты, а средства. Прудон — по преимуществу диалектик, контроверзист [спорщик (от лот. contraversia).] социальных вопросов. Французы
в нем ищут эксперименталиста и, не находя ни сметы фаланстера, ни икарийской управы благочиния, пожимают
плечами и кладут книгу
в сторону.
Я прервал с ним тогда все сношения. Бакунин хотя и спорил горячо, но стал призадумываться, его революционный такт толкал его
в другую
сторону. Белинский упрекал его
в слабости,
в уступках и доходил до таких преувеличенных крайностей, что пугал своих собственных приятелей и почитателей. Хор был за Белинского и смотрел на нас свысока, гордо пожимая
плечами и находя нас людьми отсталыми.
Это было невозможно… Troppo tardi… [Слишком поздно (ит.).] Оставить ее
в минуту, когда у нее, у меня так билось сердце, — это было бы сверх человеческих сил и очень глупо… Я не пошел — она осталась… Месяц прокладывал свои полосы
в другую
сторону. Она сидела у окна и горько плакала. Я целовал ее влажные глаза, утирал их прядями косы, упавшей на бледно-матовое
плечо, которое вбирало
в себя месячный свет, терявшийся без отражения
в нежно-тусклом отливе.
Действительно, шагах
в 50 от речки мы увидели китайца. Он сидел на земле, прислонившись к дереву, локоть правой руки его покоился на камне, а голова склонилась на левую
сторону. На правом
плече сидела ворона. При нашем появлении она испуганно снялась с покойника.
Собирая дрова, я увидел совсем
в стороне, далеко от костра, спавшего солона. Ни одеяла, ни теплой одежды у него не было. Он лежал на ельнике, покрывшись только одним своим матерчатым кафтаном. Опасаясь, как бы он не простудился, я стал трясти его за
плечо, но солон спал так крепко, что я насилу его добудился. Да Парл поднялся, почесал голову, зевнул, затем лег опять на прежнее место и громко захрапел.
Точно сговорившись, мы сделали
в воздух два выстрела, затем бросились к огню и стали бросать
в него водоросли. От костра поднялся белый дым. «Грозный» издал несколько пронзительных свистков и повернул
в нашу
сторону. Нас заметили… Сразу точно гора свалилась с
плеч. Мы оба повеселели.
Иван Яковлич сделал беспокойное движение
плечами и покосился
в сторону Привалова.
— А что, Сергей Александрыч, — проговорил Бахарев, хлопая Привалова по
плечу, — вот ты теперь третью неделю живешь
в Узле, поосмотрелся? Интересно знать, что ты надумал… а? Ведь твое дело молодое, не то что наше, стариковское: на все четыре
стороны скатертью дорога. Ведь не сидеть же такому молодцу сложа руки…
В кабинете Ляховского весело и дружелюбно беседовали с хозяином Половодов и «дядюшка». Особенным оживлением отличался сегодня Половодов. Он фамильярно трепал дядюшку по
плечу и старался разогнать
в Ляховском те минуты сомнений, которые оставляли на его лбу глубокие морщины и заставляли брови плотно сдвигаться. Ляховский, очевидно, не решался на что-то, чего домогался Половодов; дядюшка держался
в стороне и только напряженно улыбался, сохраняя свой розово-херувимский вид.
Вот другая группа: кандальные каторжные
в шапках и без шапок, звеня цепями, тащат тяжелую тачку с песком, сзади к тачке цепляются мальчишки, по
сторонам плетутся конвойные с потными красными лицами и с ружьями на
плечах.
— Самый буянственный человек, — на все
стороны оглядываясь, говорил Василий Фадеев. — От него вся беда вышла… Он, осмелюсь доложить вашей милости, Марко Данилыч, на все художества завсегда первым заводчиком был. Чуть что не по нем, тотчас всю артель взбудоражит. Вот и теперь — только что отплыли вы, еще
в виду косная-то ваша была, Сидорка, не говоря ни слова, котомку на
плечи да на берег. За ним все слепые валом так и повалили.
В чаянье другого двугривенного, а глядя по делу и целого рублевика, проглаголавший писарь вскочил поспешно со стула, отвел Марка Данилыча
в сторону и, раболепно нагнувшись к
плечу его, вполголоса стал уговаривать, чтоб он рассказал свою надобность, уверяя, что и без капитана он всякое дело может обделать.
Хоть бежать, так
в ту же пору Василью Борисычу. Да бежать-то некуда — горница людей полна, и все над ним весело смеются. С одной
стороны держит его Никитишна, а с другой — сам Патап Максимыч стоит, ухвативши за
плечо зятя любезного.
Ровно с цепи сорвавшись, во все
стороны мечутся ярославцы
в белых миткалевых рубашках, с белыми полотенцами чрез
плечо,
в смазных со скрипом сапо́жках…
—
В ту пору воз с сеном плохо навили, — говорил он, — и начал он по дороге на
сторону валиться. Мужик-то лошадь под уздцы вел, а я сбоку шел,
плечом подпирал. Ну, и случилось.
Подпоручик принялся перебирать одну за другой карточки простой фотографии и цветной, на которых во всевозможных видах изображалась
в самых скотских образах,
в самых неправдоподобных положениях та внешняя
сторона любви, которая иногда делает человека неизмеримо ниже и подлее павиана. Горизонт заглядывал ему через
плечо, подталкивал локтем и шептал...
Один из подводчиков, шедших далеко впереди, рванулся с места, побежал
в сторону и стал хлестать кнутом по земле. Это был рослый, широкоплечий мужчина лет тридцати, русый, кудрявый и, по-видимому, очень сильный и здоровый. Судя по движениям его
плеч и кнута, по жадности, которую выражала его поза, он бил что-то живое. К нему подбежал другой подводчик, низенький и коренастый, с черной окладистой бородой, одетый
в жилетку и рубаху навыпуск. Этот разразился басистым, кашляющим смехом и закричал...
Стороной, около шоссе, тянулись вереницы богомольцев
в Почаев; ковылял старый еврей с мешком — разносчик своеобразной (впоследствии запрещенной) еврейской почты; тащилась, шурша по щебню, балагула, затянутая сверху пологом на обручах и набитая битком головами,
плечами, ногами, перинами и подушками…
Слушая Дуняшу, Александров с некоторой тревогой смотрел на Апостола, который, спешно укладывая свой короб, все чаще и беспокойнее озирался назад, через
плечо, а потом, не сказав ни слова, вдруг пустился большими шагами уходить
в сторону.
— За человека страшно! — произнес, пожимая
плечами и отходя
в сторону, Зарницын.
Совершенно случайно намеченный Зоей Александровной план был выполнен со
стороны Софи блистательно. Сергей Николаевич явился как-то после завтрака, au bon courage. Княгиня оставила их с Софи
в гостиной. Последняя хотя и не умело, но стала с ним кокетничать. Путилов разнежился, стал целовать ее руки, взял за талию. Софи склонила ему голову на
плечо.
В дверях появилась княгиня Зоя. Сергей Николаевич быстро отскочил от княжны.
Посредине
в кресле сидел председатель — подполковник Мигунов, толстый, надменный человек, без шеи, с поднятыми вверх круглыми
плечами; по бокам от него — подполковники: Рафальский и Лех, дальше с правой
стороны — капитаны Осадчий и Петерсон, а с левой — капитан Дювернуа и штабс-капитан Дорошенко, полковой казначей.
«Татарское селение; на заднем занавесе виден гребень Кавказа; молодежь съехалась на скачку и джигитовку; на одной
стороне женщины, без покрывал,
в цветных чалмах,
в длинных шелковых, перетянутых туниками, сорочках и
в шальварах; на другой мужчины, кои должны быть
в архалуках, а некоторые из них и
в черных персидских чухах, обложенных галунами, и с закинутыми за
плечи висячими рукавами».
Переложив все это
в свои карманы, Сергей Дмитриевич имел хладнокровие снова осмотреть каждый лоскуток. Пистолет, саблю и кинжал, бывшие на покойном, он отложил
в сторону у края дороги. Разрезанную одежду он бережно положил на, шинель, закатал
в нее и завязал ременной портупеей покойного, взвалил узел на
плечи, захватил оружие и понес все это к бричке.
— С моей
стороны очень просто вышло, — отвечал Салов, пожимая
плечами, — я очутился тогда, как Ир,
в совершенном безденежье; а там слух прошел, что вот один из этих же свиней-миллионеров племянницу свою, которая очутилась от него, вероятно,
в известном положении, выдает замуж с тем только, чтобы на ней обвенчаться и возвратить это сокровище ему назад… Я и хотел подняться на эту штуку…
— Погоди, постой, — произнес Живин и, взяв ее за
плечи, отвел несколько
в сторону и пошептал ей что-то.
Ровно через неделю после выбора ходоков Тит и Коваль шагали уже по дороге
в Мурмос. Они отправились пешком, — не стоило маять лошадей целых пятьсот верст, да и какие же это ходоки разъезжают
в телегах? Это была трогательная картина, когда оба ходока с котомками за
плечами и длинными палками
в руках шагали по
стороне дороги, как два библейских соглядатая, отправлявшихся высматривать землю, текущую молоком и медом.